Skip to Content

Миргородский: «Я ненавижу слово «врач»

  •  
  • Доктор Валерий Миргородский: «Я ненавижу слово «врач»
  • Доктор Валерий Миргородский: «Я ненавижу слово «врач»

Я долго беседовала с доктором Миргородским. И ушла от него в смятении мыслей и чувств. Слишком невероятно и непривычно было все то, что он мне рассказал. В интервью, публикуемом ниже, я подробно передаю содержание нашей беседы. Но если бы попыталась воспроизвести ее полностью, не хватило бы, наверное, всей газеты. Поэтому часть разговора, весьма важную для понимания, я решила представить конспективно, в виде своеобразного предисловия к интервью.

Итак, что мне рассказал Валерий Миргородский.

Когда 3000 лет назад любознательные китайцы пытались перенять у насекомых способ изготовления шелка, они не подозревали, что занимаются экспериментами в той области человеческих знаний, которую спустя тысячелетия назовут бионикой, присвоив ей титул революции в науке. Когда великий итальянец Леонардо да Винчи, изучая строение птичьего крыла, пытался создать свой орнитоптер — летательный аппарат с машущими крыльями, он вряд ли полагал, что создает концепцию бионической науки. И что идея заимствования у природы ее секретов для нужд человека когда-нибудь станет прорывом не только в области инженерии, но и в медицине.

Несмотря на длительную предысторию, бионика — наука относительно молодая. Мысль о том, что животные и растения обладают неисчерпаемой «научной базой», изучая которую, человечество может существенно облегчить себе жизнь, с трудом усваивалась на официальном уровне.

Свой научный статус бионика закрепила только в 1960 г. на симпозиуме в США. А спустя еще девять лет в ведущем медицинском журнале Америки Brain Research появились работы украинского биофизика Валерия Миргородского, получившие широкий резонанс за рубежом и названные революционными открытиями в области нейрофизиологии и медицины. На родине ученого его новации восприняли неоднозначно. Открытия назвали «артефактами», а его уволили из Института физиологии им. Богомольца. Так начиналась отечественная бионическая медицина.

Сегодня академик украинского отделения Международной академии технологических наук UNIDO (так он представился) Валерий Николаевич Миргородский возглавляет Центр авторской бионической медицины «Акутон». Ему принадлежит более ста оригинальных авторских методик и изобретений для диагностики и лечения множества заболеваний.

И пока официальная медицина на пути к прогрессу отчаянно «рубит лес», он бережно «поднимает щепки», ни на шаг не отступая от главной заповеди Гиппократа — «Не навреди!» Как жить, не болея, — это то, чему доктор Миргородский учит своих пациентов.

Философия здоровья «от Миргородского» — во многом результат экспериментов, которые над ним проводила жизнь. Некоторые из них кажутся невероятными — просто мистика, булгаковщина какая-то.

Чувствуя мое недоверие, Валерий Николаевич улыбается: «Булгаков — самый большой реалист. Я это давно усвоил на собственном опыте».

Против жизни

— Когда мне исполнилось 16 лет, один из лучших терапевтов 4-го управления, имя которого сегодня можно увидеть на мемориальной доске в Пассаже, поставил диагноз: тяжелейший порок сердца. И выдал справку об освобождении от физкультуры и спорта. А через месяц после оглашения «приговора» я записался в велосекцию и 9 мая 1959 г. занял первое место в стокилометровке Киев — Обухов — Киев. С «пороком» сердца! Вот тогда-то я понял настоящую цену официальным диагнозам и решил во что бы то ни стало всю эту медицину хорошенько встряхнуть.

— Сейчас вы скажете, что тогда и приняли решение стать врачом и искать альтернативные пути в медицине. Но это звучит одновременно и пафосно, и, извините, наивно. Прямо как американское кино.

— Не торопитесь с выводами. Я решил стать врачом гораздо раньше. И не врачом, а доктором. Ненавижу слово «врач», оно содержит очень тяжелую энергетику. Ведь ни одно слово в мире случайно не произносится. «Врач» от слова «врать». Вот вы приходите в магазин, покупаете хлеб, платите за него деньги. То есть вы понимаете, за что платите. А потом приходите к врачу, он назначает вам лекарство. Оно не помогает. Затем назначает другое, третье... «Ну не помогло!» — играет с вами в «кошки-мышки». Это изначально нечестная игра, ведь нет лекарств абсолютно безопасных. «Не помогло» — на самом деле означает, что какому-то органу вы уже навредили. Неслучайно корневое слово во многих названиях лекарств «зол» — дибазол, преднизолон, галазолин, норсульфазол, диазолин...

Не секрет, что каждое слово вызывает определенную, вполне материальную ассоциацию в мозгу человека. На подкорковом уровне у каждого посетителя аптеки, даже у ребенка, едва научившегося читать, запечатлевается ощущение, что здесь продается «зло». Изобретатель антибиотиков Флеминг при получении Нобелевской премии сказал то, о чем должны помнить все, кто давал клятву Гиппократа: «Мы изобрели вещество, которое нельзя назвать лекарством. Оно является смертью. И называется «антибиотик» — «против жизни». То же самое можно сказать о большинстве лекарств, продающихся сегодня в аптеках.

Такую же негативную энергетику несет в себе понятие «диагноз». Если бы Станиславский был медиком, он обязательно сказал бы, что все болезни начинаются с диагноза. Потому что между диагнозом и истинной причиной заболевания — дистанция огромного размера. А человек приходит к врачу, слышит от него синоним слова «приговор», и с этого момента диагноз занимает «боевую» нишу в структурах мозга, постепенно начиная воздействовать на психику, а оттуда — на весь организм. Когда Зигмунд Фрейд узнал от врача, что у него рак, он прошептал: «Кто вам дал право говорить мне об этом?!» И, по-видимому, был прав, так как вскоре после этого ушел из жизни. Врач должен вселять надежду и веру, а не выносить приговор. Парацельс когда-то сказал: «Врач — это сердце».

— Стало быть, вы категорически против лекарств и традиционной медицины? Не слишком ли категорично?

— Я никогда и ни в чем не бываю категоричен. Но лекарство не должно наносить вред, так же, как и врач. Эту заповедь многие люди в белых шапочках давно забыли. И часто относятся к человеку, как к механизму — что-то подмазали, подкрутили, что-то отрезали, выбросили. Не умея лечить, у нас сразу начинают резать. А ведь в человеческом организме все взаимосвязано. Ничего лишнего природа не создала. Организм — это самодостаточная система, и принцип ее функционирования простой: лекарства производятся не в аптеках, а в специальных тканях. Но если организм по какой-то причине не способен их произвести, ему помогут методы биофизической стимуляции рефлексогенных зон, сегментарных зон. Вы знаете, как Павлов называл щитовидную железу? «Вместилищем души»! И неслучайно, наверное, среди людей с удаленной щитовидкой много суицидальных личностей, утративших интерес к жизни.

— Вы рассказывали, что постигали секреты восточной медицины во Вьетнаме, в Хошиминском институте, бывали во многих странах Востока и Запада, читали лекции, консультировали, лечили. Какие впечатления о тамошней медицине сложились у вас в результате этих поездок?

— Главное впечатление от посещения Азии, Европы и Африки — сколько стран, столько медицинских школ, философий, лекарств и диагнозов. Но человек-то один! Организм у африканца такой же, как и у его собрата с белой кожей на другом континенте. В Китае, например, больному ставят диагноз в концепциях и терминах меридиональной акупунктурной медицины, а в Индии тот же больной по поводу тех же симптомов получит совершенно другой диагноз — согласно чакрам. Немец обязательно сошлется в диагнозе на весьма авторитетных Шляттера и Шварца, венгр поставит диагноз по Мадьяру, а поляк непременно вспомнит Шумановского. Самое удивительное, что и арсеналы лекарственных средств в аптеках разных стран абсолютно различны.

От одной и той же болезни в Греции вам предложат один препарат, в Англии — другой, в России — третий. Ни в одной греческой аптеке я не видел зеленки или йода. В Египте многими лекарствами лечат только бедуинов и наверняка никого больше. Как-то, будучи студентом, я в Букинистическом магазине на Невском купил «Аптечный справочник Петрограда», изданный в 1905 году. Зашел в ближайшую аптеку и спросил у провизора — могу ли я заказать хотя бы одно из этих лекарств. Она рассмеялась мне в лицо, а я урезонил ее: «Значит, через шестьдесят лет так же будут смеяться над вашим справочником?» — «Что вы! Нашими лекарствами и через тысячу лет будут лечить!»

У меня сохранилось письмо отца — Николая Дмитриевича Миргородского, одного из организаторов строительства «Запорожстали» и «Днепроспецстали», третьего человека в украинском правительстве при Хрущеве — зампреда Совнархоза. Находясь на лечении в Кисловодске, он писал: «Мне ежедневно делают уколы мышьяка и три раза в день фино-филин». Я неоднократно спрашивал у современных фармацевтов, что такое лечебный мышьяк и фино-филин, однако ответа так и не получил.

Беда современной медицины в том, что названий лекарств в сотни раз больше, чем названий болезней. А названий болезней в десятки раз больше, чем болезней на самом деле. Все это создает беспредельный хаос терминов, которыми весьма искусно и небескорыстно жонглируют врачи, уже не в шутку говорящие, что точный диагноз покажет лишь вскрытие.

Космическая логика

— Вы рассказывали, что разработали собственную оригинальную методику диагностики и лечения, но прежде, чем расспросить о ней, хочу узнать, с чего все-таки начались ваши бионические поиски, когда пришло, так сказать, прозрение?

— В десять лет я уже был «доктором» — лечил котов, птиц, измерял им температуру. Нас у родителей было четверо сыновей. И каждый свое будущее «звание» получил еще в детстве. Дмитрий в пять лет был «артистом» и впоследствии стал заслуженным артистом Украины, снимался в кино, писал замечательные стихи. Володю все называли «начальником», и он остается им по сей день в сфере экологии и внедрения новейших промышленных технологий при ЮНЕСКО. У Сергея была кличка «архитектор». Он действительно стал главным архитектором Украины. Харьковский оперный, мемориальный комплекс «Аджимушкай» в Керчи, арка в честь воссоединения Украины с Россией в Киеве — все это его творения.

А я к двенадцати годам уже совершенно точно знал, что буду заниматься медициной. И когда мы с родителями поехали в Крым, и братья вечерами ходили на танцы, я начал проводить над собой первые «научные» эксперименты. Брал и втирал в кожу разные плоды — дыню, арбуз, крымскую шелковицу. Мне было интересно, как отреагирует на них кожа.

— И к каким выводам пришли?

— К выводам пришла «скорая», которую вызвала мать после того, как меня обсыпало странными прыщами. Меня привезли в кожвендиспансер Керчи с предварительным диагнозом «сифилис». Слава богу, доктор попалась нормальная и поняла, что это аллергия на шелковицу. Тогда же, в Керчи, я написал целый трактат о воздействии на кожу и на организм в целом различных растений. Заключения, к которым я пришел уже в те годы, были основаны на элементарной космической логике. Слива — гладкая, слизистая, значит должна улучшать движение пищи.

Морковь — на срезе напоминает зрачок значит, согласно закону единства содержания и формы, в ней должны быть вещества, полезные для глаз. Конечно, в 12 лет я понятия не имел о каротинах и законе единства, но догадывался, что морковка может помочь глазам. А грецкий орех, который напоминает мозг и легкие, наверняка должен помочь в лечении этих органов. Каким же было мое удивление, когда через 35 лет мне в руки попался труд Бадмаева — лейб-медика царя Николая II, где им были в точности описаны мои детские наблюдения!

Уже подростком я интуитивно чувствовал, что лекарства нужно искать у природы, что существует неразрывная космическая связь между нами и тем, что нас окружает, и что именно в этой связи — ключ к здоровью. Все физические явления вокруг нас так или иначе участвуют в работе организма. Мы окружены потоками энергии — света, камня, дерева, цвета, звука и так далее. Их воздействие может быть как позитивным, так и разрушительным. Задача медицины будущего — бионики, в том, чтобы умело использовать физические явления.

Лечение на принципах бионики основано на изучении уникального механизма взаимодействия всех внутренних систем и органов человека. Организм — это система взаимодействия, а значит, и лечить его необходимо в целом, а не отдельные органы. А у нас лечат то, что болит. Вот заболела у человека нога, его везут к ортопеду. Не задумываясь, что нога — своеобразный «отстойник» жизнедеятельности почек, печени, поджелудочной, селезенки и даже сердечно-сосудистой системы. В моей практике сотни больных с различными болезнями ног избавились от своих проблем, образно говоря, «не снимая штанов». У одних боли уходили после «чистки» почек, у других — желчного пузыря и печени, у третьих — после коррекции поджелудочной, желудка и даже аппендикса.

— Я встречала в СМИ информацию, что в 1969 году вы сделали открытие, которое якобы произвело фурор за рубежом и стало основополагающим в бионической медицине. Так оно и есть или все-таки это полет фантазии журналистов? Если это правда, то в чем суть открытия, если попытаться объяснить ее доступным языком?

— Любой орган получает конкретную управляющую информацию не просто из центральной нервной системы, а из колоссальных скоплений нервных клеток, расположенных вблизи органов. Это своего рода «исполнительная власть». В результате экспериментов на животных мне удалось получить коды импульсов, управляющих различными органами. И описать их на клеточном уровне. До меня этого никто не пытался делать, считая невероятным. Теперь эти коды применяются в лечебных и управляющих физиологическими функциями приборах.

Когда в 1971 году я написал диссертацию на эту тему, профессор НИИ им. Богомольца Моисей Исаевич Гуревич сказал, что впервые за историю института он видит кандидатскую, которая стоит трех докторских. Это вызвало шквал зависти, так же, как и мои статьи в американском журнале, после которых я получал по сто писем и открыток в неделю. Мне пришлось уйти из института, но я не жалею об этом, потому что иначе не смог бы нормально заниматься тем, чем занимаюсь все эти годы, и помогать людям.

Сталкер, мутанты и бренд «Чернобыль»

— Говорят, в вашей жизни не единожды случалось так, что официальная медицина ставила на вас крест. Если и это не фантазия журналистов, то могли бы вы рассказать о самом ярком эпизоде этой стороны вашей жизни.

— Это случилось в начале шестидесятых в Киеве. Мне предложили гараж — огромный, сто квадратов на бывшей улице Челюскинцев в бесплатное пользование, мол, у тебя мотоциклы мокнут под дождем, а он все равно пустует. Я несказанно обрадовался, поставил мотоциклы, бывал там почти каждый день. После того, как туда раз пять наведался мой дядя, абсолютно здоровый до тех пор человек, он скоропостижно умер от острого лейкоза.

Начали искать источник радиации и обнаружили присыпанный песком погреб, в котором находилось сорок ящиков радиоактивного стронция. Оказалось, раньше в этом гараже был склад изотопов Академии наук. Когда дозиметристы подъехали к гаражу на машине типа БТР, то из машины даже не вышли. Велели мне открыть ворота, достали устройства наподобие спиннингов. Когда приборы «сфокусировались» над погребом, спросили: «Ты здесь бывал?» «Конечно, — говорю, — шесть лет на этом месте собирал мотоциклы».

Они присвистнули: «Да, медицина вряд ли тебе поможет!» Вскрывали погреб люди в свинцовых халатах, а после медицинского консилиума в 4-м управлении до меня дошли слухи «вердикта»: «Детей не будет. Лекарства бессильны. Вскоре пойдет вслед за дядей». Это было в 1966 году. В том же году у меня родился сын. А потом было еще четверо детей. Полноценных, крепче меня и физически, и интеллектуально. Это к вопросу о смертельном воздействии радиации и компетентности профессуры.

— Честно говоря, верится с трудом. Мой здравый смысл не может смириться с тем, что я слышу. У вас есть какие-то рациональные объяснения этому уникальному феномену выживания, и как вам удалось при таких обстоятельствах сохранить присутствие духа?

— Наверное, психика у меня крепкая от природы. Просто решил, что буду бороться. Когда открывал ворота гаража, увидел, что оттуда выскочила крыса, и понял, что буду жить, раз она там не подыхает. Я даже анализы больше сдавать не пошел, а у меня там была половина Менделеевской таблицы и свыше ста летальных доз. Людей, отдавших мне ключи от гаража, потом нашли, и они получили свое. А меня спасла, наверное, молодость, крепкий иммунитет и вера. Кстати, свою первую рюмку водки я выпил на похоронах дяди. Мне было 24 года, а вторую — три года спустя. Дядя же в гараж без бутылки не приходил. Это о целебном воздействии алкоголя на организм в условиях радиации, о котором много говорили и писали после Чернобыльской катастрофы.

Когда, спустя 20 лет взорвался Чернобыль, я уже был «подготовлен» к радиации. В ту апрельскую ночь мы собрались с тремя моими коллегами — профессорами Алеевым, Земсковым и Кием и приняли решение создать закрытый медицинский центр на территории Центральной городской клиники. Возглавил центр хирург Владимир Сергеевич Земсков. Работали мы в спарке с несколькими секретными институтами Союза.

Через этот центр прошло триста чернобыльцев — военных, вертолетчиков, засыпавших реактор. Работали с моими приборами и методиками. Земсков потом получил Госпремию и стал новатором. Но я был благодарен ему за то, что он не отказался от моей идеи и дал возможность поработать в совершенно новом направлении. Ребята, которых мы лечили, спустя десять лет приходили ко мне и благодарили за то, что остались жить.

Один из приборов, которые мы использовали тогда — аппарат «Миоритм». Этот прибор, начиная с 1971 года, уже летал на всех космических станциях СССР, работает безотказно по сей день, и замены ему пока нет. Изобрел его гениальный ученый-электронщик Виктор Иванович Кий, много лет работавший в моей лаборатории при кафедре биофизики Университета им. Шевченко. Но два не менее гениальных менеджера, фамилий которых я не назову, выполнявшие технические работы у Кия, присвоили изобретение и протолкнули в космическую медицину. Создали центр, завод и сделали отличный бизнес.

— Тем не менее многие из ваших авторских изобретений все-таки не запатентованы, почему?

— Потому что я не могу тратить свое время на чиновников и бюрократов. Мы ведь в этом плане остались в средневековье. С той разницей, что тогда давались индульгенции, а сейчас патенты и лицензии. А идеология одна и та же — хорошая взятка. Поэтому, если перед вами человек, у которого множество лицензий, будьте уверены — перед вами ловкач.

Я изобрел уникальный прибор, аналогов которому нет в мире, — измеритель боли. Этот прибор улавливает гистамин — вещество, которое появляется в болевой точке и тут же издает сигнал сирены. Позвонил в военное ведомство знакомому генералу: «Я изобрел прибор, который определит любых симулянтов, уклоняющихся от службы в армии». Он говорит: «Мой тебе совет, никому не сообщай об этом. Потому что завтра к тебе придет киллер. Ты разве не знаешь, что все дачи военного генералитета построены за счет этих симулянтов?»

Другой эпизод. Я изобрел прибор для измерения уровня радионуклидов в организме человека, потому что видел эту стремительно растущую армию «пострадавших» после аварии. Пришел с сотрудниками своей лаборатории в крупную благотворительную организацию, которых после Чернобыля появились сотни. Говорим: «Вот прибор, который может точно определить наличие, количество или отсутствие радионуклидов. Мы согласны на символический «гонорар» — по гривне с человека. Давайте заключим договор». Там всполошились: «Да что вы? Откуда у нас такие деньги?!»

Такая же реакция была и в других «центрах». Какие там измерения? В подъезде, где я живу, десяток бывших сотрудников ЦК — «чернобыльцы». Получили льготы за то, что, не выходя из служебной машины, смогли доехать до 30-километровой зоны. Прекрасно себя чувствуют, играют в теннис.

— Ну у вас-то тоже должно быть чернобыльское удостоверение, раз вы неоднократно бывали в «зоне». Вам оно как-то помогает в этой жизни?

— Я отказался от него по морально-этическим соображениям. Какой я «чернобылец»? Свою дозу я получил в 66-м и выжил. А в «зону» ездил много раз с лекциями. И позже встречался с людьми, живущими там. Они мало чем отличаются от людей, живущих, скажем, под Одессой. И зубы не хуже, а потенция зачастую выше. У нас ведь о радиации и тогда и сейчас представления основаны на сплошных фобиях, ужасах и мутантах. Все просто забывают, что мутанты и кунсткамеры существовали и во времена Петра Великого, и во времена Римской Империи.

— Хотите сказать, что радиации не стоит бояться? Не слишком ли это опрометчивое заявление?

— Ее нужно понимать. Во-первых, все живое на земле возникло благодаря радиации. И я абсолютно убежден, что вред, который наносит здоровью никотин, широко рекламируемый алкоголь и выхлопные газы от автомобильного «металлолома» на наших дорогах, несоизмеримо больший, чем радиационное воздействие. И что рак щитовидки, которым пугают всех после Чернобыля, гораздо чаще поражает курильщиков.

Николай Амосов, с которым мы много говорили об этом, был согласен со мной. Когда случилась авария, я пришел на Крещатик, 26. Поднялся на второй этаж к директору первого украинского канала и попросил дать мне 20 минут эфира, чтобы успокоить людей и прекратить панику. Конечно, слова мне никто не дал. Чернобыль уже тогда начинали раскручивать как бренд.

Грешники, «ангелы» и медицина будущего

— Валерий Николаевич, давайте вернемся к вашим методикам и приборам. Насколько точно они могут диагностировать заболевание? Или еще откровеннее — можно ли им верить?

— В диагностике я использую методы сегментарно-рефлекторной медицины (западная школа) и меридионально-точечные методы восточной медицины. А также разработанные центром «Акутон» методы квантовой и звуковой терапии. Организм ведь постоянно сигнализирует нам о неполадках. Для этого он располагает информационными точками, которые имеются на стопах и кистях рук.

Нужно только уметь снять эту информацию. Мой диагностический прибор успешно справляется с этим, дифференцируя точки, и точно устанавливает первопричину болезни. Есть и другие методы диагностики. Температурный, например. Он основан на теории восточной медицины, которая говорит о том, что заболевания обостряются в разное время суток, вызывая колебания температуры тела. У астматиков, например, температура повышается к 4 часам утра. Мои пациенты замеряют температуру в разное время, я обрабатываю данные на компьютере, и это помогает диагностировать болезнь.

— Среди ваших пациентов были, как сейчас говорят, VIP-персоны, другие неординарные личности?

— Да, приходилось лечить и генералов, и бандитов. Однажды ко мне приходил даже лидер одной из самых влиятельных преступных группировок Киева по кличке Прыщ. Пришел в десять утра, когда я только начал прием и был первым пациентом. Открыл дверь без стука, встал в проеме и смотрит с презрением. Я спокойно обращаюсь к нему, хотя видел его впервые: «Заходите, Валерий!» Он не ожидал, что назову его по имени. Резко захлопнул дверь, но через несколько секунд снова открыл ее и наставил на меня пистолет: «Говори, кто сказал, что я здесь буду?!»

Я, сохраняя спокойствие, отвечаю: «Посмотри в зеркало. У тебя ведь все на лице написано. Кстати, и имя тоже».

Он садится, кладет пистолет на стол и вынимает второй, поменьше: «Мозги не пудри. Кто сказал?»

Я рассмеялся и говорю ему: «Ну, с двумя пистолетами тебе не жить, парень... Давай поговорим лучше. Знаешь, у меня есть друг, офицер, не киношный, а реальный Штирлиц. Так вот он мне как-то сказал, что жив остался только потому, что не брал с собой оружие. Кто носит оружие, тот смертник, понимаешь?»

Он ухмыльнулся: «Хорош, доктор, базарить! Давай делай диагностику».

Я говорю ему: «Зачем тебе моя диагностика? Я и без нее скажу: у тебя накопился запредельный уровень ненависти и жажды мести, несовместимый с жизнью. С этим нельзя жить, понимаешь?» Он как-то сник сразу: «Знаю, ты прав, поехали в ресторан!» Я отказался, сказав, что не хочу оттуда ехать на кладбище, проводил его до машины: «Езжай с миром, но запомни, что с двумя пистолетами ты даже полгода не проживешь. Больше я его не видел, а через полгода открывается дверь, входит красивая барышня и, отвернув лицо, протягивает мне газету: «Сказал, если что случится, сообщи доктору...»

Вот так-то. А энергетика у него, кстати, интересная была. Спортивный азарт, родное что-то. Он ведь, как и я, занимался велоспортом. (В декабре 2003-го Валерий Прыщик был расстрелян киллером на одной из центральных улиц Киева. — Е. В.)

— Как же вы просчитали его «финиш» или просто угадали?

— Я не пророк. Надо просто быть внимательным. У человека все написано на лице. И у Януковича его прошлое, и у Тимошенко — то, какой она «ангел». По лицу можно определить и грешника, и ангела, с той разницей, что от грешников еще можно ждать хоть чего-то хорошего, а от «ангелов» ждите такого, чего ни один преступник не сделает.

Надо помнить, что у любой болезни есть три составляющих: душа, тело и генетика. Генетика — это неизбежность, наполнение жизненной силой. Индусы говорят: «прана». Накопление жизненной силы идет от предков. Насколько велика сила веры, добра и совести у родителей, настолько будет здоровым поколение. В генетических кодах заложены идеи вечного. И любое отклонение от этих идей — в конечном итоге болезнь или смерть.

Второе — душа. Врач, если он доктор, должен сначала видеть, с какой душой пришел пациент, а только потом, что у него с телом.

Возвращаюсь, однако, к вашему вопросу о «VIPах». Их было немало. Например, я лечил даже семью Онассиса, а именно Вагелиса — двоюродного брата Марии Каллос и его жену.

— Слышала, что вы лечили и Параджанова.

— Сергея Параджанова не лечил, но общался с ним. У нас даже была совместная выставка на Леонтовича. Я отдал туда 16 своих работ из коры черного тополя (осокора). До сих пор люблю работать с деревом, находить диковинные сучья, коренья. И что интересно, мои работы — абсолютно дилетантские, аматорские с выставки украли, наверное, необычная фактура привлекла. Параджанов тогда обиделся: «Не понимают, что воровать нужно!» А я сказал ему: «Сережа, у тебя есть только один большой талант, который прослеживается, начиная с твоей жены Светланы, — находить талантливых людей». Он действительно был талантливым менеджером. Это могут подтвердить многие, знавшие его.

— Вы беретесь лечить людей с любыми диагнозами?

— Во-первых, не я берусь лечить, а сам человек берется лечиться. И настолько выздоравливает, насколько сам решил вылечиться. Энергетика слова «вера» в миллион раз мощнее, чем кажется.

— Ваш Центр бионической медицины соседствует с Введенским монастырем, в котором находится знаменитая чудотворная икона Богородицы. Это не случайное соседство?

— Я не принадлежу ни к какой религиозной конфессии. Я просто знаю, что бог есть. И всегда знал. Для этого мне не нужна вера попов. Самый страшный грех — утверждение, что жизнь — тяжкий крест и ноша. Это ведет к саморазрушению. Если исключить самопоражающие факторы, уже будешь здоров.

— Вы называете бионическую медицину медициной будущего, хотя у нее не так много приверженцев, как у традиционной медицины. Человечество по-прежнему съедает тонны химических лекарств. Кто-то делает на этом колоссальные капиталы, неужели вы серьезно верите в утопию?

— Не просто верю, а уверен в будущем бионики, потому что рано или поздно человек поймет, что все лучшее, созданное им в любой области знаний, заимствовано у природы. Посмотрите на Эйфелеву башню в Париже — идею этого шедевра инженерной мысли Густав Эйфель позаимствовал, изучая строение берцовой кости человека. Уже сейчас японцы создают автомобиль будущего на основе модели дельфина. Принципы бионики сегодня применяются в нанотехнологиях. Поверьте, шприц будет когда-нибудь восприниматься, как сегодня воспринимается каменный топор в музеях археологии. Но произойдет это, к сожалению, лет через сто, не раньше...

Елена ВАВИЛОВА

Данная статья вышла в выпуске №10 (405) 7 - 13 марта 2008 г.



page | about seo